Галина КАЗАКЕВИЧ,
Сестра писателя Эм КАЗАКЕВИЧАНЕМНОГО О НАШЕЙ СЕМЬЕ(отрывки из воспоминаний)
![Изображение](http://f3.s.qip.ru/EjZm8Qgh.jpg)
Наши с братом родители в юности жили в Гомельской губернии,
в селах НОВОЗЫБКОВСКОГО уезда, отстоявших одно от другого на пять верст. Села эти,
Увелья и Яловка, были довольно большие, особенно Увелья, белорусские
но жили там по нескольку еврейских семей, находившихся между собой в родстве.
Семья отца, Генриха Львовича, была очень бедной, семья матери, Евгении Борисовны,
богатой, и папа юношей ходил из своей Яловки в семью этих богатых родственников как
репетитор для старшей дочери Жени, ее сестры и брата. Сам он обучался в местных начальных
школах, и все отмечали его большие способности.
Революционные события 1905 г застали их обоих в уездном городе НОВОЗЫБКОВЕ, где мама, преодолев сопротивление своего отца, нашего дедушки, училась в русской гимназии, а папа, оканчивая гимназию экстерном, зарабатывал частными уроками. К этому времени он был уже
убежденным социалистом, участвовал в работе революционных кружков и принимал участие
в местных манифестациях, требовавших революционных перемен.
Поженились папа с мамой в 1908 году, вопреки воле маминых родителей: ее отец был
категорически против ее брака с «нищим». Папе было тогда двадцать пять лет, маме двадцать,
и любили они друг друга уже лет шесть. После их свадебного обряда родители мамы отказались
от нее и лишили всякой поддержки (до моего рождения в конце 1911 года).
Вскоре после женитьбы папа и мама поехали в Киев. Там папа поступил
в технологический институт. Он стремился получить высшее образование, и мама очень
хотела, чтобы он продолжал учебу. Но через год они переехали в Гродно, где папа стал
учиться на педагогических курсах, чтобы посвятить себя делу народного образования.
Как видно, и душа его не лежала к техническим дисциплинам, а тянулась к гуманитарным.
На этих курсах папа был среди передовых студентов и горячо отстаивал свои взгляды.
Окончив курсы, он получил звание учителя начальных классов школ для бедных детей
(были в те времена и такие), и семья наша, уже вместе со мной, годовалой,
уехала в Кременчуг, куда папу назначили на работу. Там, в Кременчуге, в 1913 году
родился мой брат Эма — 11 февраля по старому стилю, 24-го по новому.
/.../
В 1916 году наша семья по настоянию мамы переехала в Екатеринослав (теперь Днепропетровск) —большой город, где имелись широкие возможности для преподавания и учебы.
Наш папа был необыкновенно способным человеком, и мама старалась, чтобы его способности проявились наиболее полно. В Екатеринославе папа работал сперва в начальной школе, затем в частной гимназии, а мама училась в педагогическом институте. И мы, дети, ходили вместе
с отцом в приготовительный класс гимназии, и малюсенький Эма тянул свою руку первым —
на все вопросы, хотя находился здесь «незаконно», только потому, что его не с кем было
оставить дома. Но он уже умел читать и писать.
Жили мы дружно. Помню, как мама с папой пели в два голоса, помню песни, которые они пели.
Мы с Эмой тоже им подпевали. У папы был очень красивый голос, пел он превосходно, хорошо
играл на концертине. Я тоже выучилась впоследствии играть на ней. Мы все очень любили музыку, пение, но больше всего в нашей семье любили книги.
Вскоре после нашего переезда в Екатеринослав произошла Февральская революция 1917 года.
Это было время исключительной общественной активности. Начались выборы в Учредительное
собрание. Эма знал номера всех партий, а их было много, например: 2-й — большевики, 7-й эсеры
и т. д. Когда у нас, детей, спрашивали, где папа с мамой, мы в один голос отвечали: «На Каретной». Там находился революционный клуб, непрерывно проходили собрания, митинги, формировались военизированные дружины, и наши родители были в самой гуще этих событий.
При этом революционном клубе даже устроили детскую комнату, где на время собраний и
демонстраций родители могли оставлять своих малолетних детей.
Помню, как отец показывал нам с Эмой какую-то книжку серого цвета с вертикальной красной полосой и спрашивал: «Монархия или республика?» (Это было название книжки.) Мы в один
голос отвечали:«Республика!» Нам это слово почему-то нравилось больше. Отец радостно восклицал: «Вот видите, мои дети тоже революционеры».
Отец был прирожденным революционером, прекрасным оратором, агитатором, он давно уже
вел агитационную и разъяснительную работу среди бедноты и рабочих. А преподавая в
школах и гимназии, воспитывал своих учеников в атеистическом духе.
После Октября 1917 года различные кружки и социалистические партии влились в РКП.
Вскоре и отец с матерью стали членами Коммунистической партии. Помню, как папа и мама голосовали за второй список — большевиков. Мы, дети, видели также, как город занимали петлюровцы, и наши родители прятались тогда дома, не выходили на улицу. Занимали город
и австрийские войска. Был случай, когда власть в городе в течение дня менялась дважды.
Потом пришли красные, и папа с мамой сразу побежали в свой клуб.
Из Екатеринослава мы эвакуировались в НОВОЗЫБКОВ — в 1919 году,
когда к городу подходил Деникин. В НОВОЗЫБКОВЕ мы, дети, жили с мамой у деда.
А папу по партийной линии назначили вскоре в Гомель редактором газеты «Горепашник».
Это был очень трудный период в нашей семье — папа фактически разошелся
с мамой. Мама работала в Наробразе, как тогда говорили. Летом 1919 года она ездила
в охваченное голодом Поволжье, собирала там детей, оставшихся сиротами и бедных,
привозила в НОВОЗЫБКОВ, организовывала там детский дом.
В поездках по Поволжью она простудилась и заболела туберкулезом легких, предрасположенность
к этой болезни была у них в семье, а мама к тому же была очень хрупкой. Когда она лежала больной, Эма не отходил от нее, был главный помощник и утешитель. Он очень любил ее.
Затем мама поехала лечиться в Москву, к брату.
А мы, дети, на несколько месяцев остались в детдоме, в Гомеле. В детдоме было голодно,
сахара совсем не получали, в кружки с кипятком бросали соль и крошили хлеб. Сами мыли полы,
я мыла и за себя, и за шестилетнего брата. Эма тяжело болел дизентерией, лежал в изоляторе,
потом в больнице.
Вернувшаяся из Москвы мама забрала нас в НОВОЗЫБКОВ, где организовывала детские сады и детские дома и работала в них сама. Там тоже всем нам было и трудно и голодно.
![Изображение](http://f4.s.qip.ru/EjZm8Qgm.jpg)
А папа в то время был переведен уже в Киев — редактором республиканской газеты
«Коммунистише фон» («Коммунистическое знамя»). Жил он в бывшей гостинице
«Континенталь», называвшейся по-новому Первым Домом Советов. Здесь жили все
ответственные работники, в том числе Гамарник, Якир, Котовский, Картвелишвили, Постышев.
В Киеве, в этом доме-гостинице, наша семья, к счастью, вновь воссоединилась, когда мама привезла туда лечить опять тяжело заболевшего Эму. Она сама легла с ним в больницу, так как
по пути в Киев Эма заразился еще сыпным тифом. Из больницы она пришла уже к отцу.
Со временем отношения у них наладились, и мы, дети, сыграли в этом важную роль.
В Киеве отец очень много работал, занимаясь не только редактированием газеты, повседневной публицистикой, но и литературной критикой. Он хорошо знал русскую литературу, классику, еврейскую литературу — Шолом-Алейхема, Менделе-Мойхер-Сфорима, Ицхока Переца, Опатошу и многих других. Переца и Шолом-Алейхема любил читать вслух. Изучил он самостоятельно также немецкий и французский языки. Помню, как он читал нам с Эмой,
взяв каждого на колено, сказки Перро по-французски и тут же переводил.
В Киеве мы с братом учились несколько месяцев в консерватории по классу пианино.
В «Континентале» всем, у кого были дети, ставили в номера пианино, и уроки проводились
поочередно то в одной квартире, то в другой. Эме почему-то не понравилась преподавательница
в консерватории, и мы перешли в музыкальную школу Шейнина, где он учился играть на скрипке.
Он был чрезвычайно музыкален, имел идеальный слух. И рисовал он хорошо.
Устраивал дома целые спектакли из моих кукол...
В том же 1924 году мы переехали в Харьков, куда перенесли столицу Украины.
Папу назначили там главным редактором республиканской газеты «Дер штерн» («Звезда»)
и — одновременно — центрального литературно-художественного и публицистического
журнала «Ди ройте велт» («Красный мир»). В Харькове наш дом всегда был полон известных
и начинающих писателей и поэтов. У нас запросто бывали и останавливались, подолгу жили, приезжая из других городов, Квитко, Маркиш, Фефер, Фининберг, Гофштейн и многие другие.
Как-то Перец Маркиш воскликнул, обращаясь к нашей маме: «Женя, скоро ваша кушетка заговорит стихами!» На этой кушетке спали приезжавшие поэты, в том числе и он.
Приходили к нам и известные артисты, режиссеры, композиторы. Михоэлс, Зускин были личными друзьями нашего отца, и, когда московский ГОСЕТ приезжал на гастроли в Харьков, первый их визит был к нам. Режиссеры и театральные деятели Грановский, Марголин, Лойтер — все были вхожи в наш дом, все любили нашего отца Генриха Львовича. Он действительно был красивый человек. Отец был добрый, общительный, вспыльчивый, увлекающийся, веселый. И очень артистичный. Хорошо пел, прекрасно читал вслух. Как-то даже на чью-то свадьбу принес с собой книгу Шолом-Алейхема и стал там читать. И все слушали с огромным удовольствием.
Уже в годы Великой Отечественной войны, в октябре 1942 года, я получила от брата письмо
из Владимира, в котором он так говорил о нашем отце:
«Я и ты — дети своего отца, человека могучего нравственного здоровья, оптимиста,
Брюньона-интеллигента. И — не знаю, как тебе, но мне это помогает. В худшие времена я всегда
слышал в себе биенье папиного сердца и видел его улыбку...»
А мама была совестью и умом нашей семьи. Она понимала, что отец натура талантливая, и стремилась к тому, чтобы он занял достойное место в жизни. Была она серьезная, сдержанная, жила больше внутренней жизнью, и мы, дети, часто старались ее рассмешить. Особенно старался Эма, и это ему удавалось. Относился он к маме с неизменной любовью и нежностью.
Папа в то время был назначен директором Харьковского театра. Потом он работал редактором отдела республиканского Центриздата и много сил отдавал воспитанию молодых литераторов. Одновременно он занимался переводами, перевел на идиш труд Ленина «Развитие капитализма
в России» и «Анти-Дюринг» Энгельса, составлял русско-украинско-еврейские словари,
подготовлял и редактировал учебники для вузов.
Он часто выступал в клубе имени III Интернационала, одном из центров литературно-
общественной жизни в Харькове.
/.../
В 1931 году брат один уехал в Биробиджан, а через год туда приехали и отец с матерью.
Я с мужем и полуторагодовалым сыном переехала тогда жить в Москву. В Биробиджане
отец был назначен редактором областной газеты «Биробиджанер штерн» («Биробиджанская звезда»), избран членом обкома партии, вел, как всегда, большую общественную работу.
Умер он скоропостижно в декабре 1935 года,
в возрасте пятидесяти двух лет. А через полтора месяца умерла мама.
Спустя пять лет, в 1940 году, в Москве, брат написал «Письма к моему отцу на тот свет».
Из них видно, какое огромное место в его душе занимал и продолжал занимать наш отец:
«Часто я думаю — сколько умных советов я мог бы получить от тебя, если б у меня при
твоей жизни хватило бы ума спрашивать у тебя советы! Но ум приходит слишком поздно.
...Вообще ты всегда относился к моим произведениям с большой верой в меня и может быть,
недостаточно критически. Спасибо тебе за это, отец... Ты твоим глубоким пониманием
помог мне сохранить веру в себя.
И кроме этого «педагогического» смысла, — может быть, ты таки был прав в твоем хорошем
мнении обо мне? Но этого я еще сам не знаю — это видно будет позже».